#28 - 2005-06-30 10:35:02
После буйной рекламной компании пивоварни Тинькофф со слоганом "перейдем на "Т", производители Хайникен и Гиннес подали в арбитраж на недобросовестную конкуренцию...
#26 - 2005-06-29 20:43:44
Сема Прокопенко возвращался домой в неважном настроении. На сегодняшнем дежурстве в ДНД на проходной мясокомбината не удалось задержать ни одного расхитителя. Расхитителей и других антиобщественных элементов Сема не любил всей своей широкой душой, с трудом помещавшейся в могучем теле двухметрового роста и почти такой же ширины. При всем при том Сема был исключительно добродушным и необидчивым человеком. Наверное потому, что до сих пор не находилось такого смелого или глупого, кто решился бы его обидеть. Но на второй остановке в трамвай вошла симпатичная девушка. Настроение улучшилось. Сема познакомился с ней и они прокатились несколько кругов на трамвае по кольцу. Мимо проплывали буйные заросли сирени, цветущие яблони, уютные скамеечки на каждой остановке в обрамлении монументальных бетонных урн метровой высоты … В 1986 году, незадолго до безвременной кончины комсомола, меня угораздило попасть в секретари нашего отделения. А это ни много ни мало, а под сотню молодых балбесов, в массе своей очень умных и неженатых, отчего попадающих во всякие истории. Так что к письмам «по месту работы» мы относились философски и, как обычно, спускали их на тормозах, в смысле – в сортир. Но это письмо повергло меня в полный ступор. Вот оно, хранящееся у меня как дорогая реликвия: « В комсомольскую организацию «****» от начальника К***ского районного отделения милиции майора Кузякина И. Н. 16 мая 1988 года гражданин Прокопенко С.А., будучи в нетрезвом состоянии, неоднократно оскорбил действием граждан Мукашова А.К. 1966 г.р., Пылева П.С. 1967 г.р., Павлова О.Н., 1965 г.р. и Никитина Г.С. 1967 г.р., после чего цинично над ними надругался. Несмотря на то, что подвергшиеся оскорблению граждане отказались от подачи заявления о привлечении к ответственности гражданина Прокопенко, просим принять меры общественного воздействия к гражданину Прокопенко с целью недопущения подобных действий в будущем». Народ с увлечением спорил, какие такие «цинично надругательские» действия предпринял Сема, если даже менты в письме постеснялись писать. Полет эротической фантазии заинтригованных коллег не знал границ. Семин простодушный рассказ на комсомольском собрании о происшествии был неоднократно прерываем бурными аплодисментами и неформальными выкриками из зала «правильно! », «молодец! » и, даже, «а хули там!». Итак, та же история от Семы: « …и тут входит девушка: симпатичная, блин! Я, конечно, познакомился. Сидим, значит, в смысле, едем, пиво пьем.. - А пиво-то где брал в 10 вечера? - Дык у нее с собой 5 бутылок с собой было - Во Семке везет: мало того, что девчонка симпатичная, так еще и с пивом! - Товарищи, не отвлекайтесь, мы не пиво тут обсуждаем, а поведение комсомольца… - Не, а чего, я себя хорошо вел! Даже когда этот первый дурачок с Светке приставать начал, я его даже не бил. Просто открыл дверь трамвайную и из вагона выкинул. - На ходу?! - Дык у меня руки, само собой, заняты: в одной этот хрен голландский дергается, а другой я двери открывал. Чем я тебе тормозить буду? - А остальные? - Чего остальные? - Так в письме про четверых речь. - А, так мы ж со Светкой по кругу ехали, так этот дурачок приятеля позвал. Только я вторую бутылочку открыл, этот уксус опять в дверь трамвайную лезет, да еще и не один. Бутылку мне опрокинули, уроды, пиво разлили. Ну я их взял обоих… - Опять в дверь выкинул? - Ага, только предварительно их друг об дружку шмякнул слегка, а потом, само сбой, в дверь выкинул. - А в этот раз чем дверь, открывал, руки-то обе заняты? Другим местом, что ли? - Каким местом? – удивился Сема – Как раз остановка была, я их на лавочку поклал да и дальше поехали. - Ну, так где четверо-то? - Дык шмякнул я их, наверно, сильновато. Они как очухались, так сдуру за подмогой побежали. Ну мы проехали еще круг, на той же самой остановке опять эти обормоты лезут, но уже вчетвером. Ну я рассердился маненько: че эти уроды трудовому человеку отдыхать мешают. Ну двоих, тех, неугомонных, за шиворот взял, да двух других ими и шмякнул. - Че ты все «шмякнул» да «шмякнул», ты давай про надругательство рассказывай! Народ в зале одобрительно загудел и навострил уши. - А ничего я такого плохого и не делал. Эти паразиты мне надоели до невозможности, так я их головой в урны и повтыкал, чтоб, значит, не мешали. Тока урн-то две, а этих уродов четыре. Ну я двух других ихними же штанами к урнам же и зафиксировал. А уж потом менты их в таком виде нашли, да меня на четвертом круге и арестовали. Собрание закончилось вынесением Семе благодатности за борьбу с хулиганством и порицанием за унижение человеческого достоинства хулиганов. А через два месяца мы с друзьями гуляли на свадьбе Семы и Светы. И хоть свадьба была почти безалкогольная (помните, небось, времена), но всем было весело. P.S. На свадьбе Сема всем желающим сворачивал в трубочку пятак. На память. У меня он до сих пор хранится.
#24 - 2005-06-28 19:13:08
Притча Горные вершины дремлют; В долинах, утесах и пещерах тишина. Алкман -- Внемли мне, -- молвил Демон, возлагая мне руку на голову. -- Край, о котором я повествую, -- унылый край в Ливии, на берегах реки Заиры, и нет там ни покоя, ни тишины. Воды реки болезненно-шафранового цвета; и они не струятся к морю, но всегда и всегда вздымаются, бурно и судорожно, под алым оком солнца. На многие мили по обеим сторонам илистого русла реки тянутся бледные заросли гигантских водяных лилий. Они вздыхают в безлюдье, и тянут к небу длинные, мертвенные шеи, и вечно кивают друг другу. И от них исходит неясный ропот, подобный шуму подземных вод. И они вздыхают. Но есть граница их владениям -- ужасный, темный, высокий лес. Там, наподобие волн у Гебридских островов, непрестанно колышется низкий кустарник. Но нет ветра в небесах. И высокие первобытные деревья вечно качаются с могучим шумом и грохотом. И с их уходящих ввысь вершин постоянно, одна за другою, надают капли росы. И у корней извиваются в непокойной дремоте странные ядовитые цветы. И над головою, громко гудя, вечно стремятся на запад серые тучи, пока не перекатятся, подобно водопаду, за огненную стену горизонта. Но нет ветра в небесах. И по берегам реки Заиры нет ни покоя, ни тишины. Была ночь, и падал дождь; и, падая, то был дождь, но, упав, то была кровь. И я стоял в трясине среди высоких лилий, и дождь падал мне на голову -- и лилии кивали друг другу и вздыхали в торжественном запустении. И мгновенно сквозь прозрачный мертвенный туман поднялась багровая луна. И взор мой упал на громадный серый прибрежный утес, озаренный светом луны. И утес был сер, мертвен, высок, -- и утес был сер. На нем были высечены письмена. И по трясине, поросшей водяными лилиями, я подошел к самому берегу, дабы прочитать письмена, высеченные на камне. Но я не мог их постичь. И я возвращался в трясину, когда еще багровей засияла луна, и я повернулся и вновь посмотрел на утес и на письмена, и письмена гласили: запустение. И я посмотрел наверх, и на краю утеса стоял человек; и я укрылся в водяных лилиях, дабы узнать его поступки. И человек был высок и величав и завернут от плеч до ступней в тогу Древнего Рима. И очертания его фигуры были неясны -- но лик его был ликом божества; и ризы ночи, тумана, луны и росы не скрыли черт его лица. И чело его было высоко от многих дум, и взор его был безумен от многих забот; и в немногих бороздах его ланит я прочел повествование о скорби, усталости, отвращении к роду людскому и жажде уединения. И человек сел на скалу и склонил голову на руку и смотрел на запустение. Он смотрел на низкий непокойный кустарник, и на высокие первобытные деревья, и на полные гула небеса, и на багровую луну. И я затаился в сени водяных лилий и следил за человеком. И человек дрожал в уединении; но убывала ночь, а он сидел на утесе. И человек отвел взор от неба и взглянул на унылую реку Заиру, и на мертвенную желтую воду, и на бледные легионы водяных лилий. И человек внимал вздохи водяных лилий и ропот, не умолкавший среди них. И я притаился в моем укрытии и следил за человеком. И человек дрожал в уединении; но убывала ночь, а он сидел на утесе. Тогда я спустился в трясину и направился по воде в глубь зарослей водяных лилий и позвал гиппопотамов, живущих на островках среди топи. И гиппопотамы услышали мой зов и пришли с бегемотом к подножью утеса и рычали, громко и устрашающе, под луной. И я притаился в моем укрытии и следил за человеком. И человек дрожала уединении; но убывала ночь, а он сидел на утесе. Тогда я проклял стихии проклятием буйства; и страшная буря разразилась на небесах, где до того не было ветра. И небо потемнело от ярости бури -- и дождь бил по голове человека -- и река вышла из берегов -- и воды ее вспенились от мучений -- и водяные лилии пронзительно кричали -- и деревья рушились под натиском ветра -- и перекатывался гром -- и низвергалась молния -- и утес был сотрясен до основания. И я притаился в моем укрытии и следил за человеком. И человек дрожал в уединении; но убывала ночь, а он сидел на утесе. Тогда я разгневался и проклял проклятием тишины реку и лилии, ветер и лес, небо и гром и вздохи водяных лилий. И они стали прокляты и затихли. И луна перестала карабкаться ввысь по небесной тропе, и гром заглох, и молния не сверкала, и тучи недвижно повисли, и воды вернулись в берега и застыли, и деревья более не качались, и водяные лилии не кивали друг другу и не вздыхали, и меж ними не слышался ропот, не слышалось и тени звука в огромной, бескрайней пустыне. И я взглянул на письмена утеса и увидел, что они изменились; и они гласили: тишина. И взор мой упал на лицо человека, и лицо его было бледно от ужаса. И он поспешно поднял голову и встал на утесе во весь рост и слушал. Но не было ни звука в огромной бескрайней пустыне, и письмена на утесе были: тишина. И человек затрепетал и отвернулся и кинулся прочь, так что я его более не видел". Да, прекрасные сказания заключены в томах Волхвов, в окованных железом печальных томах Волхвов. Там, говорю я, чудесные летописи о Небе и о Земле, и о могучем море, и о Джиннах, что завладели морем и землей и высоким небом. Много мудрого таилось и в речениях Сивилл; и священные, священные слова были услышаны встарь под тусклой листвой, трепетавшей вокруг Додоны, но, клянусь Аллахом, ту притчу, что поведал мне Демон, восседая рядом со мною в тени могильного камня, я числю чудеснейшей всех! И, завершив свой рассказ, Демон снова упал в разверстую могилу и засмеялся. И я не мог смеяться с Демоном, и он проклял меня, потому что я не мог смеяться. И рысь, что вечно живет в могиле, вышла и простерлась у ног Демона и неотрывно смотрела ему в лицо.